Как звали Апостола Павла?

Опубликовано: 21.05.2016 21:19
Святой Павел

Вопрос закономерный: с одной стороны известно, что Апостол был прирожденным римским гражданином (Деяния, XXII, 28), а с другой стороны известно, что полное имя римского гражданина никогда не бывало «Павел» (или «Савл»), а состояло из нескольких компонентов — например, «Гай Юлий Цезарь» или «Марк Порций Катон». Порой полное имя неизвестно (так Апулей для нас — просто Апулей), но известно хотя бы, что оно неизвестно, и любители точности не теряют надежды восполнить утрату. А вот в случае с именем Апостола недостаточность сведений констатируется впервые, и вопрос, соответственно, истории не имеет.

Чтобы поставить вопрос конкретнее, придется напомнить структуру полного имени римского гражданина, обычно состоявшего из трех компонентов, называемых по-латыни praenomen, nomen, cognomen — далее для удобства эти термины будут даваться в русской транслитерации и в русском грамматическом оформлении. Итак, преномен обычно выступал в качестве личного имени (ср. частое «брат Квинт» в письмах Цицерона), но репертуар преноменов был настолько скуден, что почти все можно было однозначно сократить до одной буквы (остальным хватало двух). В большинстве семейств, а особенно среди знати, были свои предпочтительные преномены: у Марцеллов «Марк», у Цезарей «Гай», у Гракхов — «Тиберий» и т. д. — это типично для общеевропейской традиции семейных имен, особенно династических. Номен был именем по преимуществу («nomen» и значит «имя») и знаменовал принадлежность к роду — номенов было больше, чем преноменов, но для каждого исторического момента их количество было конечным, как и количество родов. В древности для римских граждан были обязательны только преномен и номен, и при торжественном официальном обращении к римлянину его называли по пре-номеиу и номену — например, у Ливия Сципион говорит Метеллу: «Такой же клятвы я требую от тебя, Луций Цецилий!» (XXII, 53) — но реально в эпоху Пунических войн и позднее двукомпонентные имена (как «Марк Антоний» или «Квинт Энний») были редкостью, почти у всех был еще и когномен, особенно важный для обихода (Цицерона знали и знают лучше, чем «Марка Туллия», Катона лучше, чем «Марка Порция») и для задач данной статьи, так что о когноменах следует сказать чуть подробнее.

Исходно когномен — «прозвание», чаще всего имеющее историю (действительную или доступную реконструкции) и обычно значащее («горох» — Цицерон, «болван» — Брут, «посох» — Сципион), которое позволяло различать сородичей, но многие когномены постепенно сделались наследуемыми и во многих семьях классической поры приняли на себя функцию фамилии (a «familia» и значит «семья»). Однако иные семейства когноменов не имели, иные имели несколько когноменов или постоянно меняли когномен — в результате фамилией в нынешнем смысле этого слова когномен бывал не всюду, не всегда и не у всех.

К тем, у кого когномен ничего общего с фамилией не имел, следует прежде всего отнести либертинов — бывших рабов, получивших вместе со свободой права римского гражданина. Их принадлежность семье и зависимость от отца семейства (pater familias) сохраняли силу, и «отец» становился патроном и правовым гарантом нового гражданина, который приписывался к его трибе — соответственно, преномен и номен этот новый гражданин получал от бывшего владельца, а вот когноменом делалось его прежнее имя, чаще всего греческое. Например, секретарь Цицерона Тирон после получения свободы и гражданства стал зваться Марк Туллий Тирон — и когномен сразу выдавал в нем вчерашнего раба, что входило в задачи римской ономастической стратегии. Во втором поколении этот рабский отпечаток легко было стереть, дав сыну латинский когномен (что обычно и происходило), но воспользоваться одним из когноменов, принятых у именитых представителей рода, было рискованно и трудно — разве что род вымер и самозванца уличить некому, а до той поры пройдет много времени.

При завоевании греческого Средиземноморья (к которому принадлежит и Киликия) права римского гражданства начали получать зажиточные горожане — поначалу не часто и с трудом. Будучи свободнорожденными, они в «доримский» период своей жизни ни к какой римской семье не относились, так что приписывались напрямик к роду — и, естественно, чаще всего к достаточно именитому роду, коль скоро это была политико-экономическая сделка. Имя провинциала строилось по образцу имени либертина, то есть когноменом становилось личное туземное (чаще греческое) имя — однако потомки провинциала в отличие от потомков либертина далеко не всегда стремились окончательно латинизировать свое имя, так как стыдиться им было нечего, а римское гражданство не было их единственным гражданством. Действительно, если (вымышленный показательный пример) богатый коринфянин Никомах получает гражданство и становится Луцием Цецилием Никомахом, то в качестве римского гражданина он, как и все римляне, постоянно проживающие вне Рима, располагает лишь «наименьшим правом» и оказывается в привилегированном сравнительно с земляками положении потому, что права коринфского гражданина сохраняет в полном объеме. А в качестве коринфского гражданина он — просто Никомах или (официальнее) «Никомах (сын) Николая» и в обиходе зовется своим греческим именем, для Коринфа вполне почетным. Сын этого Никомаха будет прирожденным римским гражданином, но и коринфским тоже, а стало быть и назван будет скорей всего по деду или по отцу и только в некоторых правовых ситуациях объявит себя Цецилием.

Так как когномен провинциалов был их личным именем, преномен становился избыточным и доступен гипотетической реконструкции только по номену, если у рода есть «свои» преномены (например, Юний — скорей всего Марк или Децим, потому что римские Юнии предпочитали эти преномены). Когномен Апостола известен — это его личное туземное имя, то есть Савл (эллинизированная форма еврейского «Саул»). Следовательно, выяснение полного имени предполагает выяснение номена и указание на наиболее вероятный преномен или преномены, если предпочтения соответствующего рода известны. О номене Павла можно заранее сказать, что это номен одного из достаточно преуспевающих римских родов конца республики — только у такого рода отцу (или деду) Апостола имело смысл просить «вид на гражданство». Список этих родов достаточно велик, и ситуация с полным именем Апостола уподобилась бы ситуации с полным именем Апулея, если бы не одна подробность — уже после обращения и первых Апостольских подвигов Савл вдруг превратился в Павла, то есть поменял когномен.

Обстоятельства превращения Савла в Павла в «Деяниях» описаны (XIII, 4-12): Варнава и Савл прибывают на Крит, где проповедуют слово Божие в разных городах, и наконец являются в Паф, то есть в резиденцию римского проконсула, именуемого «Сергием Павлом, мужем разумным» (7); проконсул охотно внимает проповеди, зато христианам противится его придворный маг Вариисус, по происхождению иудей, желающий «отвратить проконсула от веры» (8); тогда «Савл, он же и Павел, исполнившись Духа Святаго», наказывает лжепророка временной слепотой (9-11), после чего проконсул уверовал (12). До ст. 7 единственное имя Апостола — Савл, со ст. 13 и до конца «Деяний» он зовется исключительно Павлом, только в ст. 9 он назван обоими именами, что дает возможность точно датировать его перенаречение: после знакомства с проконсулом, но до чуда и обращения проконсула — а при этом проконсул зовется Павел! Связь между когноменом проконсула и перенаречением Савла столь очевидна, что хоть и не породила «истории вопроса», но все-таки была откомментирована двумя биографами Апостола — св. Иеронимом и Эрнестом Ренаном.

Св. Иероним, отмечая, что Савл сменил имя в честь проконсула Павла, объясняет это тем, что проконсул был первым, кого Савл обратил в веру Христову (De viris illustribus, V, 836) — имя «Савл» воспринимается толкователем только как личное имя, то есть без учета римского гражданства Савла. Такая посылка допустима, однако и с этим допущением толкование неудовлетворительно: менять последовательность описанных в «Деяниях» событий оснований нет, а если последовательность эту принять, то видно, что проконсул обратился после чуда, а Савл стал Павлом не позднее конфликта с волхвом, то есть до чуда. Ренан тоже относится к «Савлу» и «Павлу» не как к когноменам, а как к личным именам, и не опровергает св. Иеронима, но добавляет к его толкованию еще два, квалифицируя все три как гипотетические. По мнению Ренана, Савл мог изначально иметь более одного имени, коль скоро у многих тогда было более одного имени (Симон-Петр, Иосиф-Иуст), то есть мог зваться Савл-Павел, и в молодости среди евреев ему удобнее было зваться на еврейский лад, а затем он из двух своих имен предпочел латинское — ради язычников, среди которых собирался проповедовать. Возможен, по мнению Ренана, и другой вариант: Савл не просто обратил проконсула, а стал его клиентом и в его честь сменил имя — но так или иначе Ренан считает эпизод в Пафе незначительным.

О значении эпизода в Пафе будет сказано позднее, а толкования Ренана следует опровергнуть сразу. По поводу первого нельзя не заметить, что о дву- или многоименности Евангельских персонажей всегда обстоятельно сообщается, и вряд ли Савл был бы исключением — а он до Пафа Савл для Бога, для людей и для автора «Деяний», после же Пафа он только Павел для Бога (XXIII, 11) и для людей, включая судей (XXVI, 24), то есть имя он действительно поменял и поменял раз и навсегда, причем (если учесть специфику судебной процедуры) скорей всего поменял официально. Что до его отношений с проконсулом, то клиенты не меняли имя в честь патрона, а сохраняли (будучи римскими гражданами) свои прирожденные имена (кто кому доводился клиентом — можно узнать лишь напрямик, а не по косвенным показаниям, что для историков очень неудобно, но для данного случая важно). Савл был римский гражданин, то есть мог стать клиентом проконсула, однако (оставляя в стороне проблему имени) без особой для себя пользы, потому что не был намерен при нем оставаться, а вся выгода клиента в том и заключается, что он неразлучен или почти неразлучен с патроном, который его кормит и защищает. Для нашего толкования представляется существенным учесть всё: и то, что по римскому счету «Савл» и «Павел» — когномены, и обстоятельства, непосредственно сопутствующие перенаречению Апостола, и обстоятельства его проповеди в целом — словом, тот реальный исторический контекст, в котором провинциальный римский гражданин неизвестного пока рода (номена) на глазах у римского патриция взял себе его «прозвание», едва с ним познакомился.

В покоренном Римом Средиземноморье мода на римские имена была достаточно естественной — например, в одном Евангельском перечне (II К Тимофею, IV, 10-14) четыре имени из восьми римские, хотя речь явно идет не о римских гражданах или не только о римских гражданах. Тем не менее любое самозванство возбранялось и наказывалось очень строго: Светоний пишет о Клавдии, что тот воспретил иноземцам именоваться римскими именами (Claud., 25) — а эпизод в Пафе относится к этому времени. Пусть Савл не был иноземцем, но рядом с сенатором-патрицием он был никем и ничем и вряд ли мог произвольно покуситься на честь чужого имени. Если он стал Павлом, то только в результате некоего соглашения с проконсулом, причем это соглашение, как и перенаречение, предшествовало чуду и было заключено вскоре после знакомства — оно-то и вызвало гнев волхва Вариисуса, который старался «отвратить проконсула от веры» (XIII, 8). Это аро tes pisteos понимается с учетом последующего episteysen («проконсул уверовал» — ст. 12), то есть «от веры (Христовой)». Однако в предлагаемом реально-историческом контексте помимо такого понимания допустимо и буквальное, по первому значению pistis — «от верности». Если вариант «от веры (Христовой)» указывает на противление волхва тому, чего сам он не ведает и чего проконсул еще не испытывает, то вариант «от верности» указывает на некое известное волхву и уже состоявшееся соглашение между проконсулом и Апостолом — а поскольку именно к этому моменту Савл превратился в Павла в результате некоего соглашения, есть причина предпочесть второй вариант, разделив «верность» ст. 8 и «веру» ст. 12.

Верность предполагает неукоснительное исполнение обета (завета) и рассматривается как основополагающая ценность всеми древними народами. «Вера» в иудео-христианском значении этого слова есть развитие представления о верности и может быть понимаема как верность — личная преданность Богу, скрепленная сначала Ветхим Заветом и затем Новым (отсюда частое у пророков изображение вероотступничества как блуда, отсюда возможность символического толкования Песни Песней), а вера как «безусловное признание истин, открытых Богом» (Даль) может рассматриваться как производное от абсолютной личной преданности, абсолютное доверие. При языческом взгляде на мир верность не становится верой, однако никоим образом не обесценивается: все важные для человечества отношения (семейные, дружеские, союзнические и т. д.) освящены именно верностью. У римлян верность (fides) была персонифицирована, культ Верности отправлялся со времен Нумы Помпилия (то есть всегда), и вероломство считалось чуть ли не наихудшим — пусть от того не менее распространенным — преступлением. До своего обращения проконсул не знал Бога и не мог, следовательно, быть Ему верен, но понятие о верности как таковой было у него твердое.

Проконсул Кипра Луций Сергий Павел — исторически конкретное лицо. Он был из патрицианского рода Сергиев, очень древнего и знатного (к концу республики патрициев оставалось совсем немного и родовитость не давала им силы, но сохраняла свой престиж) и не очень разветвленного: на семейства с наследуемыми когноменами Сергии практически не подразделялись и Павел был среди них первым Павлом, хотя потом были еще Сергии Павлы. Предпочтительным преноменом Сергиев в древности был «Марк», затем «Луций» — так звался проконсул Сергий, так же звался веком ранее Катилина, самый знаменитый представитель этого рода. Сергий Павел был при Клавдии смотрителем Тибра, а затем (у должностей был свой порядок) получил в управление Кипр, из всех римских провинций самую маленькую и довольно захолустную. В качестве проконсула Кипра он целый год должен был представлять и воплощать там «державство римского народа» — преимущественно вершить суд. На Кипре при нем было спокойно: Апостолы прошли весь остров и проповедовали в синагогах безо всяких недоразумений. Из личных особенностей Сергия следует отметить его любопытство к «восточной мудрости», граничащее до поры с суеверностью так как это любопытство не только было поводом познакомиться с Апостолами, но и успело до того стать поводом для покровительства их соплеменнику лжепророку Вариисусу, который состоял при сенаторе чем-то вроде домашнего волхва — подобные увлечения были в ту эпоху распространены среди средних и низших городских слоев, для сенаторов же были нехарактерны. Но нет оснований сомневаться, что во всем прочем этот миролюбивый вельможа подчинялся общему порядку вещей (иначе о нем хоть что-нибудь написали бы историки, дотошно изучавшие легендарное время «двенадцати цезарей» сразу или почти сразу по его завершении) и уж конечно не был безразличен к «чести имени» — раз сам император гордился чистопородностью Клавдиев (Suet. Claud., 39), то у Сергия было ничуть не меньше причин оберегать хотя бы тот остаточный престиж, который обеспечивался его происхождением. Это значит, что он не стал бы вопреки воле императора и собственному вкусу поощрять какое бы то ни было самозванство (например, присвоение когномена), а с другой стороны, он хорошо знал действующее законодательство (как проконсул) и староримский этикет (как аристократ). В таком контексте симпатия проконсула к странствующему проповеднику не требует объяснений, а вот верность их требует.

Действительно, всякая верность предполагает знание «контрагента», будь то друг, союзник, полководец или еще кто-то — человек знает, с кем он связан обетом. Проконсул Савла не знал, но есть один случай, когда воззвать к верности может тот, кто лично обетов не давал и не принимал — у сородичей верность врожденна. Как сказано, Савл в качестве римского гражданина вероятнее всего имел небезвестный номен — и если допустить, что номен его был «Сергий», то есть что в Пафе встретились два свободнорожденных римских гражданина из одного и того же рода, тогда все становится на свои места. Сородичи связаны верностью от рождения, хотя могут не только не быть знакомы, но могут и вообще не ведать о существовании друг друга — пока случай не потребует от них верности. Правда, родовые узы давно уже утратили прочность (именно поэтому провинциальным гражданам не было пользы от их номинальных римских сородичей), но при желании их можно было укрепить — а коль скоро Сергий Павел Сергию Савлу симпатизировал, то ему естественно было осмыслять или хотя бы декларировать эту симпатию как проявление верности. Однако реальная ситуация была такова, что в отсутствие проконсула никто не видел и не собирался видеть в Савле «настоящего Сергия» — род был вытеснен семьей (фамилией), и защитить издали можно было вольноотпущенника, но не соименного провинциала. Проявить действенную верность проконсул мог лишь одним способом — принять Савла в свою семью и дать ему свой когномен, что в гражданском отношении равнялось усыновлению. Сын Луция Сергия Павла не обязательно зовется Луцием Сергием Павлом, но при наличии сенатора Луция Сергия Павла любой Луций (или Марк) Сергий Павел будет вполне обоснованно считаться его юридическим сыном — по номену и когномену, при том что когномен и отличает сына от вольноотпущенника или провинциала. «Наименьшее право» Апостола оставалось при таких обстоятельствах наименьшим (как у гражданина, постоянно проживающего вне Рима), то есть игры с законом не происходило, но свободнорожденный домочадец (familiaris) сенатора был во всей Империи социально защищен авторитетом главы семьи.

Текст «Деяний» однозначно свидетельствует, что именно это и произошло в Пафе. Присвоение чужого когномена под носом у законного владельца этого когномена, да еще и проконсула, немыслимо, а соглашение о когномене предполагает вступление в семью. Правда, можно в семью вступить, а когномен «отца» не взять, но для демонстративных надобностей гораздо удобнее самое заметное (именем) подтверждение. Такую интерпретацию эпизода в проконсульской резиденции подкрепляет и все, что известно об отношениях Апостола с римскими наместниками (в кесарских провинциях) и с римскими правителями (в сенатских провинциях).

Римляне пеклись прежде всего о собственной пользе, затем о пользе подданных, но не имели досуга хлопотать еще и о правах туземных религиозных меньшинств, а потому из-за пустяков с местными властями не ссорились — в этом смысле достаточно показательно поведение Пилата и еще показательнее равнодушие Галлиона к избиваемому еврею (см. ниже). Убиение св. Стефана и вообще все, что совершал Савл до обращения, явили ему на опыте, что христиане всецело или почти всецело зависят ют произвола своих гонителей — а вскоре после обращения и ему самому пришлось спасаться в корзине (Деяния, IX, 23-25), а вскоре Ирод убил Иоанна и заточил Петра (XII, 28). Перенаречение произошло в сравнительно спокойное время: целый год Савл и Варнава мирно проповедовали в Антиохии, да и после Кипра Павел умел избегать даже уличных драк и только раз был в такой драке побит, а до суда (местного или римского) дело не доходило ни разу. А вот уже после Апостольского постановления о проповеди среди язычников, самому же Павлу желательного (XV), он через Сирию и Киликию прибыл в Македонию и очень скоро попал в тюрьму (XVI, 20-24). Случилось чудо, он спасся (26), но в отличие от Петра, довольствовавшегося чудесными спасениями, не удовольствовался и потребовал извинений за поруганную гражданскую честь (впервые — для читателя «Деяний» — объявив о своем гражданстве) — извинения были ему принесены (37-39). В Ахайе история повторилась: Апостол был схвачен, приведен к проконсулу Галлиону — и тут же отпущен, а затеявшего препирательство начальника синагоги побили, о чем Галлион по упоминавшемуся римскому обыкновению «нимало не беспокоился» (XVIII, 12-17). Затем местная администрация утихомирила разъяренную толпу в Ефесе (XIX, 28-40), а затем в Иерусалиме Павел во избежание самосуда был арестован (XXI, 31-34), объявил о своем гражданстве тысяченачальнику (XXII, 25-29), а дальнейшее разбирательство, едва принимает оно дурной для Апостола оборот, разрешается отправкой его в Рим — прокуратор Фест (в отличие от Пилата) не желает связываться с подсудимым. В Риме Павел, как известно, в ожидании суда несколько лет жил в гостинице и проповедовал, пока не грянул Неронов террор, никакими гражданскими уложениями не предусмотренный и направленный преимущественно как раз против римских граждан. В прочих случаях гражданство всегда выручало Павла, но впервые он заявил о нем в Македонии, то есть после перенаречения (хотя и повод тут был более серьезный, чем прежние).

Однако в целом ситуация кажется понятной: если всех христиан преследует местная власть (особенно синедрион) при содействии (активном или пассивном) римской власти и при активном сочувствии некоторой части черни, то за Павла римская власть заступается и перед местной властью и (когда возможно) перед чернью — потому что забота об интересах Рима неотделима от заботы о римских гражданах, которые в совокупности и являются Римом. Недаром в помощники себе Павел избирает Силу — тоже римского гражданина (по преданию тот умер своей смертью, будучи епископом в Коринфе). Но гражданство гражданству рознь, и защищаемый римским законом странствующий провинциал вряд ли был бы в такой безопасности, если бы его «наименьшее право» не находило себе хоть какого-то подкрепления, потому что кроме смертной казни, заточения и т. д. существовали еще и высылка на родину или просто ссылка — но и эти мягкие (мягкие для проповедника, гибельные для проповеди) меры к Павлу не применялись до суда в Иерусалиме (что указывает на возможность задержания, до того не использованную), который в конце концов послужил для него поводом отправиться в Рим. Всё это указывает на гораздо более высокий гражданский статус, чем статус провинциального гражданина «из местных», однако если Савл стал Павлом так, как описано, то именно этот статус он и должен быть получить. Согласовалось ли происшествие в Пафе с упованиями Апостола? Ответить нельзя, но он сумел извлечь из происшедшего пользу, заложив основание Церкви с помощью Рима.

Е. Г. Рабинович

Примечания

Статья опубликована в сборнике Балканские древности. М.1991, стр. 78-87

Поделиться ссылкой: